Бытие к смерти и повседневность присутствия

Выявление ежедневного среднего бытия к погибели ориентируется на ранее приобретенные структуры обыденности. В бытии к погибели присутствие отнесено к для себя самому как отличительной возможности быть. Но самость обыденности это люди, конституирующиеся в общественной истолкованности, выговариваемой в толках. Они и должны тогда обнаруживать, каким методом повседневное присутствие толкует для себя свое Бытие к смерти и повседневность присутствия бытие к погибели. Фундамент толкования формируется каждый раз осознанием, которое всегда бывает также размещенным, т.е. настроенным. Итак нужно спросить: как размещенным осознанием, заключенном в толках людей, разомкнуто бытие к погибели? Как люди, понимая, относятся к более собственной, безотносительной и не-обходимой способности присутствия? Какая расположенность размыкает людям их Бытие к смерти и повседневность присутствия врученность погибели, и каким образом?

Публичность обыденного общения «знает» погибель как повсевременно случающееся происшествие, «смертный случай». Тот либо этот, ближний либо далекий «умирает». Незнакомые «умирают» раз в день и раз в час. «Смерть» встречает как знакомое внутримирно случающееся событие. Как такое она остается в соответствующей для ежедневно встречного незаметности. Люди Бытие к смерти и повседневность присутствия заручились для этого действия уже и истолкованием. Проговариваемая либо почаще потаенная «беглая» речь об этом произнесет: в конце концов человек смертен, но сам ты еще пока не задет.

Анализ этого «человек смертей» недвусмысленно обнажает бытийный род ежедневного бытия к погибели. Ее в таковой речи понимают как неопределенное нечто Бытие к смерти и повседневность присутствия, которое как-то должно случиться кое-где, но поблизости тебе самого еще не налично и поэтому не грозит. Это «человек смертен» распространяет мировоззрение, что погибель касается вроде бы человека. Общественное истолкование присутствия гласит: «человек смертен», так как тогда хоть какой и ты сам можешь себя уговорить: каждый Бытие к смерти и повседневность присутствия раз не конкретно я, ведь этот человек никто. «Умирание» нивелируется до происшествия, присутствие, правда, задевающего, но ни к кому фактически не относящегося. Если когда толкам и присуща двусмысленность, так это в речи о погибели. Умирание, на самом деле незаместимо мое, извращается в на публике случающееся событие, встречное людям. Означенный оборот речи Бытие к смерти и повседневность присутствия гласит о погибели как о повсевременно происходящем «случае». Он выдаст ее за всегда уже «действительное», скрывая ее нрав способности и совместно с тем принадлежащие ей моменты безотносительности и не-обходимости. Таковой двусмысленностью присутствие приводит себя в состояние утратить себя в людях со стороны отличительной, принадлежащей к его более собственной Бытие к смерти и повседневность присутствия самости, возможности быть. Люди дают право, и упрочивают искушение, прятать от себя самое свое бытие к погибели.

Прячущее уклонение от погибели властвует над обыденностью так упорно, что в бытии-друг-с-другом «ближние» конкретно «умирающему» нередко еще втолковывают, что он избежит погибели тогда и сходу опять возвратится в успокоенную обыденность Бытие к смерти и повседневность присутствия собственного устраиваемого озабочением мира. Такая «заботливость» мнит даже «умирающего» этим «утешить». Она желает вернуть его вновь в присутствие, помогая ему еще совсем упрятать его самую свою, безотносительную бытийную возможность. Люди озабочиваются в этой манере неизменным успокоением насчет погибели. Оно снова же имеет силу по собственной сущности не Бытие к смерти и повседневность присутствия только лишь для «умирающего», но равно и для «утешающего». И даже в случае ухода из жизни публичность еще не непременно должна быть этим событием растревожена и обеспокоена в собственной беззаботности, предмете ее озабочения. Ведь лицезреют же часто в умирании других общественное неприличие, если не прямо бестактность, от которой публичность должна Бытие к смерти и повседневность присутствия быть охранена.

Люди с этим утешением, оттесняющим присутствие от его погибели, утверждаются снова же в собственном праве и престиже через неразговорчивое упорядочение метода, каким вообщем нужно относиться к погибели. Уже «мысли о смерти» числятся в публичности пугливым ужасом, нестойкостью присутствия и темным бегством от мира. Люди не дают хода Бытие к смерти и повседневность присутствия мужеству перед страхом погибели. Господство общественной истолкованности посреди людей решило уже и о настроении, каким должно определяться отношение к погибели. В страхе перед гибелью присутствие выходит в предстояние себе как врученное не-обходимой способности. Люди озабочиваются перевоплощением этого кошмара в ужас перед наступающим событием. Кошмар, в качестве ужаса Бытие к смерти и повседневность присутствия изготовленный двусмысленным, выдается сверх того за слабость, какой не смеет знать уверенное внутри себя присутствие. Что по безгласному приговору людей «пристойно», так это индифферентное спокойствие перед тем «обстоятельством», что человек смертей. Формирование такового «возвышенного» равнодушия отчуждает присутствие от его более собственной, безотносительной бытийной возможности.

Искушение, успокоенность и отчуждение охарактеризовывают но бытийный Бытие к смерти и повседневность присутствия метод падения. Обыденное бытие к погибели есть как падающее неизменное бегство от нее. Бытие к концу имеет модус перетолковывающего, несобственно понимающего и прячущего уклонения от него. Что присутствие, всегда свое, фактично всегда уже погибает, т.е. существует в бытии к собственному концу, данный факт оно утаивает для себя тем Бытие к смерти и повседневность присутствия, что переделывает погибель в обыденно происходящий смертный случай у других, в любом случае только яснее удостоверяющий нам, что «сам ты» еще ведь «жив». Падающим бегством от погибели обыденность присутствия свидетельствует но, что сами люди тоже всегда уже определены как бытие к погибели, даже когда не движутся ясно в «мыслях Бытие к смерти и повседневность присутствия о смерти». Для присутствия в его средней обыденности дело тоже повсевременно идет об этой, самой собственной, безотносительной и не-обходимой возможности быть, пусть только в модусе обеспечения бестревожного равнодушия перед последней возможностью его экзистенции.

Установление ежедневного бытия к погибели дает совместно с тем ориентиры для пробы заручиться Бытие к смерти и повседневность присутствия, через более подробную интерпретацию падающего бытия к погибели как уклонения от нее, полным экзистенциальным понятием бытия к концу. На от-чего бегства, изготовленном феноменально довольно видимым, должен удаться феноменологический рисунок того, как уклоняющееся присутствие само осознает свою погибель.


biron-ernest-iogann-referat.html
birskoj-oblasti-novosibirskaya-oblast-v-cifrah-2003-2008-godi-statisticheskij-sbornik-po-katalogu-12-novosibirsk-sentyabr-2009-stranica-5.html
biryukova-svetlana-nikolaevna.html